Sidebar

Мир меняется, но ущербная коммунистическая идея не способна к развитию. Мы 70 лет оперировали тезисами более чем вековой давности. У нас не было серьезных разработок ни в вопросах государственного строительства, ни в геополитике, ни в экономике, ни в психологии, ни в других областях. Сейчас в это трудно поверить, но один из самых низких конкурсов был в экономические вузы.

На Западе возникла советология, во всех тонкостях изучавшая наше общество, а мы все продолжали его изучать в узких рамках марксизма-ленинизма. И в результате пришли к тому, что Ю.В. Андропов заявил: «Мы не знаем общества, в котором живем». И это было правдой, но только половиной правды. Мы-то не знали общества, в котором жили, зато очень хорошо это общество знали и постоянно изучали наши враги на Западе.

И наша экономика стала неэффективной не потому, что социалистическая экономика неэффективна в принципе, а потому, что мы все чугун выплавляли, когда весь мир начал заниматься производством компьютеров. Пролетариат же гегемон, а если собирать компьютеры, куда его девать? Тот, кто собирает компьютеры, уже вроде и не гегемон, гегемон — это тот, кто выплавляет чугун. Пришлось выбирать: или гегемон, или компьютеры. Выбрали гегемона. Чем это кончилось и для гегемона, и для компьютеров, и для идеологии, и для страны в целом, мы прекрасно знаем.

Конечно, эта картина советской действительности является несколько упрощенной, но зато она верна и наглядна. Если до Маркса экономику страны оценивали преимущественно по производству сельхозпродукции, а в начале XX века — по степени развития тяжелой промышленности, то, начиная с середины XX века, доминирующим постепенно становится показатель развития наукоемких производств. А сегодня уже говорят о новой эпохе, где главное богатство страны будет составлять производство научной технологии и информации. Вряд ли кто-нибудь станет спорить с тем, что научную технологию и информацию производит не рабочий класс.

Почему же коммунистическая идея столь догматична? Сама по себе коммунистическая идея, т.е. е  быть ни понята, ни развита. Особенно явственно это проявляется при анализе коммунистического идеала. Как можно построить общество, главный принцип которого: от каждого по способностям — каждому по потребностям? Известно, что удовлетворение одних потребностей порождает новые потребности. Общество, в котором могут быть удовлетворены все потребности, не может существовать в принципе.

К тому же не каждый будет добровольно трудиться, используя все свои способности, то есть работать «на полную катушку». Поэтому основной принцип коммунизма в высшей степени утопичен. Общество, в котором все будут получать по своим потребностям, построить невозможно, точно так же, как и общество, где все будут работать, используя   все свои способности.

Как могут отмереть деньги, государство, семья? Во все это поверить нельзя. И никто не верил. Люди шли в партию, так как она олицетворяла чистый, светлый идеал справедливости. Очень показательна в этом отношении сцена из фильма «Чапаев»: главный герой даже не знает, в каком «Интернационале» состоит Ленин. Когда же начал действовать принцип партийного отбора, при котором знание коммунистического идеала стало обязательным, мы получили коммунистов вроде Горбачева и Ельцина.

Мы думали, что если построить справедливое общество и повторять одни и те же постулаты, то мы победим. Против нас работали тысячи профессиональных психологов, социологов, политологов. Их методы борьбы постоянно оттачивались, а мы все из года в год повторяли одно и то же. И поэтому проиграли.


Добавить комментарий


Защитный код
Обновить

Кто на сайте

Сейчас 183 гостей и ни одного зарегистрированного пользователя на сайте

the soviet union

The-Soviet-Union

ussr.jpg

the-soviet-union

Связанные статьи

Советско-финская война

В составе Финляндии находились исконно русские земли, то есть земли, которые были в составе Российской Империи еще до включения в нее Финляндии. Лишь когда Финляндия вошла в Российскую Империю, произошли изменения границ. Поскольку Финляндия вышла из состава России, было бы справедливо, если бы она осталась в тех границах, в которых была на момент принятия в состав Российской Империи. Однако Финляндия, видимо, в силу забывчивости, и не подумала это сделать и вышла, прихватив с собой русские земли. Советское руководство попросило вернуть данные территории, так как они были стратегически важными для СССР, Ленинград и Мурманск оказывались приграничными городами, создавалась угроза полной блокады балтийского флота в случае войны. СССР, со своей стороны, сделал все, чтобы решить вопрос мирным путем: предложил Финляндии деньги или обмен на большую территорию в Карелии, были также сделаны предложения об аренде необходимых нам территорий.

Однако финская сторона, рассчитывающая на военную поддержку Англии и Франции, отказывалась от любых предложений СССР. Более того, пошла на провокацию: 26 ноября 1939 на участке границы вблизи деревни Майнила группа советских военнослужащих была обстреляна артиллерийским огнём. Было сделано семь орудийных выстрелов, в результате чего убито трое рядовых и один младший командир, ранено семь рядовых и двое из командного состава (Майнильский инцидент[1]).

Советско-финская война. В ответ на это СССР начал войну с Финляндией. В течение нескольких месяцев полностью разгромив финские войска, уничтожив неприступную линию обороны (так называемую линию Маннергейма[2]), СССР мог без труда захватить полностью всю Финляндию, но не сделал этого. СССР вернул только свои земли, взамен передав Финляндии значительную часть территории Карелии и еще заплатив деньги. Согласитесь, в истории войн не часто бывает, чтобы выигравшая страна отдавала проигравшей свои земли, да еще приплачивала деньгами.

Советский разведчик перед расстрелом. Финляндия. Рассекречено Министерством обороны Финляндии в 2006 г.

Сегодня очень любят мусолить тему оккупации части Финляндии и установления там марионеточного правительства Советской Финляндии. Есть предложение вспомнить о другой, не менее интересной теме.

Вспомнить, как в 1921 году советско-финскую границу перешли подразделения финской армии и разведки. На захваченной террито­рии финнами и их агентурой была уничтожена местная власть, вырезаны коммунисты, а также их семьи, нача­лось истребление русского населения. Было даже сфор­мировано временное правительство свободной Карелии, в состав которой включались весь Кольский полуостров, русское Беломорье, Петрозаводск, Олонецкий край. Красная армия тогда разгромила захватчиков и положила конец карельской авантюре.


[1] Прозападные фальсификаторы истории пропагандируют идею о сфабрикованности данного инцидента. Однако никаких документов на этот счет нет. К тому же никто бы не устраивал инцидент в самое неудобное для наступления время года, в лютую зиму с морозами до 50 градусов

[2] Основным рубежом обороны Финляндии была «линия Маннергейма», состоящая из нескольких укреплённых оборонительных полос с бетонными и древо-земляными огневыми точками, ходами сообщения, противотанковыми преградами. Финская пропаганда убеждала, что данная линия «совершенно неприступна»

Победа большевиков

Победа большевиков была пирова. Большевикам досталась полностью разрушенная страна, фактически — с отсутствием централизованной власти. Эту страну необходимо вновь было собирать и вести вперед к новым победам.

«Социализм = Россия» — такова была формула сохранения нашего государства в то непростое время. Многие антисоветчики, в том числе из лагеря патриотов, обвиняли Ленина в том, что он предложил «неправильное» национально-государственное устройство СССР. Надо было, мол, создать вместо республик губернии — просто восстановить Российскую империю, и дело с концом. Отвергая решение собрать Россию в форме Советского Союза, нынешние критики не предлагают никаких разумных вариантов возрождения единой России в тех реальных условиях.

Империю растащил сепаратизм верхов, и Ленин предложил новый тип объединения — снизу, образуя национальные республики. Но эти республики мягко, почти невидимо накладывались на единый скелет из Советов — и страна стала бы именно единой. С этим предложением обратились к трудящимся, которые более всего страдали от своих национальных князьков и были заинтересованы в воссоздании единого государства. При этом учреждение национальных республик, входящих в Союз, нейтрализовало национализм, возникший при «обретении независимости».

Российская империя в форме СССР воссоздалась, так как национальные интересы других народов совпадали с интересами русского народа, и потому не получили поддержки сепаратисты, независимо от их политической программы — ни либеральные масоны на Украи-не, ни социалисты-меньшевики в Грузии, ни исламская буржуазия типа младохивинцев в Средней Азии. Красная армия везде воспринималась как общая многонациональная армия трудящихся России, и ни в какой части России не воспринималась как чужеземная армия.

Таким образом, либерализм верхов развалил Российскую Империю, и воссоздать её смог только социализм низов. Не было бы социализма, не было бы и России.

Исторический парадокс заключался в том, что именно интернационалисты большевики, столько говорившие о праве наций на самоопределение, сделали все возможное и невозможное, чтобы вновь сплотить Россию. А те, кто очень много рассуждал о «великой и неделимой», на деле сделали все, чтобы довести страну до полного развала. Сегодня об этом все забыли, но тогда это очевидное обстоятельство признавали даже «белые»:

«Противобольшевистское движение силою вещей слишком связало себя с иностранными элементами и поэто­му невольно окружило большевиков известным националь­ным ореолом, по существу, чуждым его природе. Причудли­вая диалектика истории неожиданно выдвинула советскую власть с ее идеологией интернационала на роль национально­го фактора современной русской жизни, — в то время как наш национализм, оставаясь непоколебленным в принципе, потускнел и поблек на практике вследствие своих хрониче­ских альянсов с так называемыми «союзниками»[1].

Черносотенец Б.В. Никольский признавал, что большевики строили новую российскую государственность, выступая «как орудие исторической неизбежности», причем «с таким нечеловеческим напряжением, которого не выдержать было бы никому из прежних деятелей».

Большевики нейтрализовали национал-сепаратистов предложением собраться в Союз республик с правом наций на самоопределение (которое сам Ленин относил к категории «нецелесообразного права» — так оно и воспринималось в СССР вплоть до успеха антисоветских «демократов»-западников в 1991 г.). Видный царский генерал М.Д. Бонч-Бруевич писал:

 «Скорее инстинктом, чем разумом, я тянулся к большевикам, видя в них единственную силу, способную спасти Россию от развала и полного уничтожения».

Это и есть главное, что пытаются замазать сегодня наши «либералы-западники» в союзе кое с кем из «патриотов» — именно большевики в гражданской войне стояли «на страже русских национальных интересов». А белые — на страже интересов Запада. И это была пропасть глубже, чем пропасть социальная или политическая. По мере того, как офицеры Белой армии это понимали, они перетекали в Красную, обеспечивая тем самым победу большевиков.


[1] Устрялов Н. В. Национал большевизм. М., 2003. С. 51.

Хрущев кратко

В партию большевиков Хрущев вступил лишь в 1918 году. Потом серенькая карьера партийного интригана, всегда колебавшегося вместе с линией партии. В частности, как 1-й секретарь Московского горкома и обкома ВКП(б), а позднее как первый секретарь ЦК КП(б) Украины проявил себя «беспощадным борцом» с «врагами народа».

«…Будучи первым секретарём Московского обкома и горкома партии в 1937 году, Н.С. Хрущёв «активно выпрашивал у Политбюро „лимиты на расстрел» рядовых „врагов народа»: кулаков, уголовников… «Н. С. Хрущёв прославился на этой работе своей кровожадностью». Например, в стенограмме январского (1938 года) закрытого Пленума ЦК ВКП(б) Хрущёв фигурировал в докладе Г.М. Маленкова 14 января 1938 года на Пленуме как «перегибщик». Причём персонально по Хрущёву Маленков сказал: «Проведённая в Москве проверка исключений из партии и арестов обнаружила, что большинство осуждённых вообще ни в чём не виноваты»[1].

Об этом он старался не вспоминать, как не вспоминать и о том, что он являлся одним из виновников катастрофических окружений РККА под Киевом (1941) и под Харьковом (1942).

Хрущев кратко. Еще раз подчеркнем: Хрущев пришел к власти как путчист, а не в результате его выдвижения Коммунистической партией.

Оценки деятельности Хрущева прямо противоположны. Нередко Хрущева обвиняют в целенаправленном развале социалистической системы Советского Союза. Согласно этой точке зрения, в то время демонтаж социализма был невозможен, так как слишком очевидны были его успехи. Также и с точки зрения Запада: сначала социализм надо развалить, чтобы потом представить его заведомо недееспособным. И Хрущев с успехом начал выполнять эту миссию. Хрущев был первым диссидентом. Так, В.М. Молотов писал: «Хрущёв — он же сапожник в вопросах теории, он же противник марксизма-ленинизма, это же враг коммунистической революции, скрытый и хитрый, очень завуалированный...» (21.06.1972)[2].

«Хрущев, а не Солженицын и не Сахаров был первым советским диссидентом, и странно не то, что он, в конце концов пал, но то, что он пал в 1964 году, а не в 1957, когда против него восстало большинство его соратников, а спас его решительным силовым маневром маршал Жуков»[3].

Конечно, Хрущев не был агентом западных спецслужб, но профессиональный уровень выскочки, пришедшего к власти с помощью военного переворота, явно не отвечал масштабу задач, стоявших перед такой огромной страной, как СССР. Как верно отметил Л.М. Каганович:

«Он принёс пользу нашему государству и партии, наряду с ошибками и недостатками, от которых никто не свободен. Однако "вышка" — первый секретарь ЦК ВКП(б) — оказалась для него слишком высокой»[4].

 Усугубляла непрофессионализм энергичность, желание кипучей реформаторской деятельности. Резюмируя, можно сказать, что, при отдельных положительных сторонах, деятельность Хрущева не укладывалась в общий мейнстрим русской истории.

Он пришел на штыках Жукова, держался на штыках Жукова. Оставшись без поддержки Жукова, он теряет власть. В октябре 1964 года уже весь президиум ЦК высказался за отставку военного путчиста Хрущева. Хрущев пишет заявление об уходе на пенсию по состоянию здоровья.

Никаким заговором Пленум не был, соблюдены все уставные нормы. На пост Первого секретаря Хрущёва избрал Пленум. Пленум и освободил его. В своё время Пленум рекомендовал Верховному Совету назначить Хрущёва на пост Председателя Совмина. И в октябре 64-го Пленум вынес рекомендацию Верховному Совету о смещении его с этого поста. Уже перед Пленумом, на заседании Президиума, Хрущёв сам признал: ему невозможно оставаться далее у руля государства и партии. Так что члены ЦК поступили не только правомерно, но и впервые в советской истории партии смело, в соответствии с убеждениями, пошли на смещение лидера, допустившего множество ошибок, и как политического руководителя, переставшего соответствовать своему назначению[5].

 Таким образом, Н.С. Хрущёв — неоднозначная фигура на политическом небосклоне России. Он желал счастья советскому народу, хотел, чтобы все жили при коммунизме. Но его реформаторские способности оказались довольно ограниченными, что к тому же усугублялось импульсивным характером. Вместо продуманных долгосрочных реформ началась реформаторская чехарда, что привело к ухудшению дел в экономике, в политике. Крайне сильно пострадал международный имидж СССР, когда вместо взвешенного политика пришел человек, стучавший башмаком по трибуне ООН.

«Бунт его был направлен против русской имперской истории: его либеральные реформы угрожали самому существованию империи. Иначе говоря, антисталинский курс Хрущева оказался неуместен в России и был ею решительно отвергнут»[6].

Политика Хрущева — яркая иллюстрация поговорки: «дурак хуже врага». Здесь можно лишь добавить: когда этот дурак энергичный, то он хуже десяти врагов, а когда, вдобавок, дурак занимает высший государственный пост, то хуже и целой армии врагов.


[1] Сироткин В. Сталин. Как заставить людей работать?  М., 2004.   

[2] Феликс Чуев. Полудержавный властелин.  М., 2000.

[3] Соловьев В., Клепикова Е. Андропов: Тайный ход в Кремль. Спб., 1995. С. 42

[4] Каганович Л.М. Памятные записки. С. 647.

[6] Соловьев В., Клепикова Е. Андропов: Тайный ход в Кремль. Спб., 1995. С. 41